Кирилл Еськов (afranius) wrote,
Кирилл Еськов
afranius

Categories:

И еще хороший мемуар --

раз уж зашел разговор про записки Мочульского: http://afranius.livejournal.com/373306.html
В прошлом году "Природа" попросила нас с досточтимым tinmonument дать рецензию на автобиографическую книгу ЗИНовского энтомолога Виталия Николаевича Танасийчука "Цокотуха ли муха". Рецензию мы написали, а "Природе" она не понравилась -- не по форме, дескать, слишком вольным стилем; ну, нет -- и нет, хозяин -- барин.
Но подумалось мне -- а вдруг кому интересно? Выкладываю ее тут:

------------------------
Виталий Танасийчук, "Цокотуха ли муха? Записки старого энтомолога" (М.: КМК, 2011), 410 с.

"Я читаю только биографии, личные дневники... Мне нужно быть уверенной, что то, о чем я читаю, было в действительности".
Из фильма Ивона Марсиано "Эмилия Мюллер"



Говорят, будто любой образованный (в старорежимном смысле) человек способен написать по меньшей мере одну увлекательную книгу: собственную автобиографию. Ну, насчет совсем уж "любой" — это, может, и преувеличение, хотя и не слишком сильное. Ведь есть сферы деятельности, где одно лишь честное бытописание профессионального сообщества (вписанное в контекст исторической эпохи) почти гарантирует читательский успех; ну а уж если за дело берется человек, обладающий литературным даром, природной наблюдательностью и чувством юмора!..

Наверное, любой из нас, энтомологов, попав впервые студентом (а то и школьником) на чаепитие с участием стариков-титанов — где-нибудь на хорах Зоомузея МГУ, в лабиринтах меж коллекционными шкафами красного дерева в питерском Зоологическом институте, или в полуподвале Палеонтологического института на Малой Полянке, — слушал, открывши рот, все те забавные воспоминания студенческих лет, экспедиционные байки, рассказы об общении с совсем уж классиками естествознания, и думал: "Господи, ведь всё, всё это надо записывать, чтоб не пропало для истории!" ...Нет, даже вот так, прописными: "ВСЁ ЭТО НАДО ЗАПИСЫВАТЬ ДЛЯ ИСТОРИИ!" И никто, конечно, в итоге ничего так и не записывает — всегда находятся дела поважнее...

Шестидесятые и семидесятые годы были периодом бурного расцвета отечественной науки, по крайней мере многих ее отраслей. Это вполне относится и к энтомологии. В то время нашим энтомологам редко удавалось участвовать в экспедициях в далекие страны (этому мешал железный занавес), но в их полном распоряжении были сокровища Средней Азии — прекрасного и удивительного края, где на каждом хребте можно найти виды-эндемики, а высотная поясность приводит к тому, что невдалеке от пустынь располагаются горные тундры и ледники. На экспедиции в Среднюю Азию и другие регионы нашей страны, а также в отдельные дружественные страны (особенно Монголию и Вьетнам) средства выделялись щедро, и экспедиционная жизнь кипела и переливалась через край. Прежде всего, именно эту эпоху и описывает в своих воспоминаниях, отлично передавая ее дух, Виталий Николаевич Танасийчук — специалист по интереснейшим насекомым — мухам-серебрянкам (семейство Chamaemyiidae) и сотрудник ведущего зоологического учреждения нашей страны — Зоологического института Академии наук.

Название "Цокотуха ли муха?" может, пожалуй, озадачить, а то и отпугнуть читателя. Поясним, о чем идет речь. Одно из многочисленных направлений проводимых Виталием Николаевичем разносторонних исследований мух-серебрянок касалось строения крошечных "стрекотательных" аппаратов, с помощью которых самцы некоторых видов этого семейства издают привлекающие самок звуки, проводя острым краем бедра по зазубренным чешуйкам, расположенным у основания брюшка. Чтобы рассмотреть эти структуры в сканирующий электронный микроскоп, на препараты мух нужно было напылять тончайший слой золота, делающего исследуемую поверхность электропроводящей. И однажды исследователю пришла в голову неожиданная мысль. Оказывается, способность некоторых мух стрекотать, открытую в середине XX века, еще в начале века удивительным образом угадал Корней Иванович Чуковский, причем угадал не только само явление, но и метод, который использовали впоследствии для его изучения, ведь Муха у Чуковского не только Цокотуха (а цокотать — это примерно то же, что стрекотать), но и позолоченное брюхо!

Подзаголовок ("Записки старого энтомолога") говорит о содержании книги намного больше. Впрочем, если бы в наше время было принято давать длиннющие подзаголовки, какими нередко снабжали свои труды авторы XVIII и XIX веков, то подробный подзаголовок этой книги мог бы быть таким: "Подлинная история жизни старого энтомолога, сына репрессированных гидробиологов, в юности — начинающего археолога, впоследствии также фотографа, ныряльщика, спелеолога, популяризатора науки и музейного работника, написанная им самим".

Хотя бóльшая часть книги и посвящена экспедициям и научным исследованиям шестидесятых и семидесятых годов, начинается она с детских и ранних юношеских воспоминаний о совсем иной эпохе — предвоенной. И о совсем иной социальной среде — "лишенцах", о самом существовании которой по нынешнему времени как-то вообще подзабылось. Про сталинские лагеря и "шарашки" мы — благодаря Шаламову, Солженицыну и иже с ними — кое-что все-таки знаем,; а вот про жизнь и быт людей (а их были миллионы!), странным капризом судьбы угодивших, вместо тех лагерей, в дальнюю многолетнюю ссылку с поражением во всех правах, когда тебя то приподнимают до "вольноотпущенника" с работой по специальности, то вдруг грузят, растолкав среди ночи, в промерзлый декабрьский трюм и везут неведомо куда, то вновь отдают под нескончаемое следствие, — почти ничего не известно. И в этом смысле соответствующие главы книги Танасийчука — просто бесценный источник информации. Автор пишет обо всех тех перипетиях предельно безэмоционально, не нагнетая страстей и концентрируясь на чисто бытовых деталях — и именно эта отстраненность производит совершенно убийственное впечатление: sapienti sat.

Впрочем, не будем о грустном! Вернемся в солнечную эпоху шестидесятых, когда автор закончил уже университет (социальный лифт ему все же не перекрыли, несмотря на происхождение) и перед ним открылся Весь Мир размером в "одну шестую часть суши": любимая работа и путешествия с приключениями — что может быть прекраснее!

"Веселая легкость играла в крови, мной владело блаженство высоты — и плевать, что это начало кислородного голодания, высотная эйфория. Вокруг лежал невероятный, ни с чем не сравнимый мир, и я был наедине с ним. Передо мной высился Гиндукуш.

Лед не вмещался в ущельях и цирках, переливаясь через гребни, тек мощными реками ледников. Крутая стена, выходящая к Пянджу, рассекалась ущельями, по которым лед спускался очень низко, много ниже высоты, на которой находился я. Это был северный склон; выходя наверх, я видел спускавшиеся вниз бескрайние фирновые поля, зачастую покрытые рядами кальгоспоров — высоких остроконечных выступов, наклоненных в сторону полуденного солнца. Яростное высокогорное солнце субтропических широт не растапливает лед и фирн, оно испаряет их, образуя эти фигуры, похожие на склоненных в молитве людей. Недаром кальгоспоры называют "снегами кающихся".

…Мне дано было видеть, как разливался пурпур на снегах Гиндукуша, как он переходил в зеленые, фиолетовые, густо-красные тона. И как долго горела зеленым светом одна вершина, похожая на слегка наклоненный меч. А внизу ртутной лентой тянулся Пяндж, и глыбами бастионов вставала около него древняя крепость Каахка."


Описания решения вполне детективных научных загадок (вроде экологической связи между личинками изучаемых автором мух-серебрянок с сосальщиками-червецами) постоянно чередуются с достойными авантюрного романа эпизодами, вроде одиночного высокогорного маршрута к заброшенной выработке, где в средние века добывали драгоценный лазурит. Найденный там здоровенный обломок этого "окаменелого памирского неба" Виталий Николаевич подарил девушке, за которой тогда ухаживал — а ее мама впоследствии весьма успешно использовала его как гнет при засолке капусты: финал, поистине достойный О. Генри!

Или вот, например: "Вечером Рустам натягивает на двух шестах простыню, надевает темные очки, включает ультрафиолетовую лампу и направляет ее на полотно. Странный, пронзительный свет. Начинается вакханалия. Бабочки — совки, пяденицы, сатурнии, муравьиные львы и множество других насекомых вьются вокруг простыни, садятся на нее, и Рустам осторожно складывает всё нужное в морилки. Появляются фаланги: эти охотники пользуются случаем — сколько добычи.

Потом, разбирая собранное, мы со смехом вспоминаем историю, приключившуюся в Молдавии. Известный энтомолог (академик Молдавской Академии Наук) Яков Иванович Принц ловил ночью бабочек на пригорочке неподалеку от Кишинева. Ночь была душной, наш коллега разделся до трусов. Недалеко дорога, проезжают машины. Кто-то бдительный увидел, что голый человек пляшет на фоне ярко освещенной простыни и сообщил в милицию. А там было известно, что накануне из психушки сбежал пациент. Свистнули в скорую, те примчались: "Кто вы такой?" — "Я Принц" — "Ах, принц? Ничего, у нас и короли бывали!" — "Я академик Принц!" — "Ах, еще и академик? Дело ясное. Хватай его, обездвиживай!"


Прикосновение к Истории как к удивительному пересечению людских судеб можно порой ощутить довольно просто: через старую рукописную этикетку.

"…Этот вид еще никем не описан, но в институтской коллекции я его уже видел. Несколько экземпляров и одна и та же этикетка: Сарыкол, Памир, Рейхардт. И дата — 1928. Первая Памирская экспедиция, организованная Горбуновым и Крыленко.

Не все теперь знают эти имена. Николай [Петрович] Горбунов — секретарь Академии Наук, некогда личный секретарь Ленина, один из организаторов советской науки (а также Соловецкого концлагеря). Николай Васильевич Крыленко — прокурор, а потом нарком юстиции, идеолог и исполнитель сталинских репрессий, и в то же время незаурядный альпинист. Оба расстреляны в 38-м.

В Публичной библиотеке я нашел немало книг о той легендарной экспедиции; тут была и "Банда батьки Горбунова" Россельса, и книги кинооператоров Шнейдерова и Ерофеева, и фундаментальный труд немца Рикмерса "Алай, Алай!", перед титульным листом которого была помещена фотография скуластого киргиза с жиденькой бороденкой, одетого в шубу и киргизскую шляпу ак-колпак. Из подписи я с удивлением узнал, что это и есть профессор, доктор и чего-то там советник Рикмерс. Были тут и книги самого Крыленко, очень живо написанные; у этого яркого и страшного человека был немалый литературный талант. И во всех книгах и книжечках мелькало имя Акселя Николаевича Рейхардта, зоолога экспедиции, сотрудника ЗИНа, человека немногословного, сдержанного, немного педантичного.

Мой старший коллега Олег Леонидович Крыжановский, зная мой интерес к Памиру и людям, работавшим там, как-то показал мне странно выглядящую рукопись. Три толстые папки, в них — пачки листов, исписанных мелким аккуратным почерком. Порой эти страницы были склеены из обрывков самой разной бумаги, мозаикой подогнанных друг к другу — старых писем, рукописей, каких-то лекций с ятями и твердыми знаками… Это была рукопись монографии Рейхардта по жукам семейства Histeridae, или жуков-карапузиков. Он писал ее во время блокады Ленинграда.

Четкий и подробный анализ систематических признаков, подробные описания родов и видов. И вдруг перо срывается в сторону, а затем в квадратных скобках: "5 ч. вечера; здание ЗИН трясется от разрывов снарядов". На другом листочке, на полях: "12 XII 41, +1.5". Это, вероятно, температура в лаборатории, где Рейхардт не только работал, но и жил (в блокаду многие сотрудники перебрались в институт и жили на казарменном положении). Дальше — разбор запутанного вопроса с синонимией одного из видов. Затем: "Вероятно, ясность внесет изучение копулятивного аппарата, еще никем не исследованного. Если не помру от голода, то выполню это. 16 XII 41".

Я расспрашивал о Рейхардте Ирину Александровну Четыркину, всю блокаду хранившую ЗИН. Аксель Николаевич, как и другие сотрудники, дежурил на крыше и тушил зажигалки, переносил в подвал самые ценные коллекции и постепенно слабел от голода. "В феврале я не видела его два или три дня. И зашла к нему в кабинет. Он лежал на своем матрасе отекший, но выбритый, в белой рубашке и галстуке. Я спросила, почему он при таком параде; он ответил: ТУДА надо являться в приличном виде".

В ЗИНе, в зале перед кабинетом директора, висит мраморная доска с именами семерых сотрудников института, убитых на фронте и тридцати девяти, погибших в блокаду. Среди них — Рейхардт."


"Если я видел дальше других, то только потому, что стоял на плечах гигантов" (Исаак Ньютон). Танасийчук стоял на правильных плечах и написал, как принято нынче выражаться в интернете, "хорошую, годную" книгу. Кстати, в этом году автору исполнилось 85 лет, и мы от души желаем Виталию Николаевичу — "Чтоб не последняя!"

Кирилл Еськов, Петр Петров
Subscribe

  • Горбачеву -- 90

    По мне, так лучше Лукина никто о нем не отозвался: Всё шло при нем наоборот, И очень может быть, Что вздумай он споить народ — Народ бы бросил пить.…

  • "Крокодилы, вмерзшие в лёд" -- сюжет для Твердой НФ

    Аллигаторы в Оклахоме вмерзли в лед из-за экстремальных холодов: фото Оклахома, как и некоторые другие южные штаты, пострадала от аномальных…

  • РФФИ -- всё...

    Новостя: ------------- "В соответствии с решением Правительства РФ от 12 февраля 2021 года конкурс проектов фундаментальных научных исследований…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments

  • Горбачеву -- 90

    По мне, так лучше Лукина никто о нем не отозвался: Всё шло при нем наоборот, И очень может быть, Что вздумай он споить народ — Народ бы бросил пить.…

  • "Крокодилы, вмерзшие в лёд" -- сюжет для Твердой НФ

    Аллигаторы в Оклахоме вмерзли в лед из-за экстремальных холодов: фото Оклахома, как и некоторые другие южные штаты, пострадала от аномальных…

  • РФФИ -- всё...

    Новостя: ------------- "В соответствии с решением Правительства РФ от 12 февраля 2021 года конкурс проектов фундаментальных научных исследований…