Кирилл Еськов (afranius) wrote,
Кирилл Еськов
afranius

Categories:

Про титанов палеонтологии

Тут давеча в коментах -- про лекцию о Монгольских экспедициях, и о заочном поединке Роя Эндрюса (вполне себе официальный, как выяснилось, прототип Индианы Джонса) и нашего Ивана Антоновича Ефремова (персонаж, по колоритности ничем тем "лучшим зарубежным образцам" не уступающий) -- всплыла тема: "Как можно получить позитивный научный результат, исходя из ошибочных посылок:
-- https://afranius.livejournal.com/739257.html?thread=90125753#t90125753
"Идя навстречу пожеланиям трудящихся", выкладываю свою статью в юбилейном ПИНовском сборнике:
---------------
ДВА ПАЛЕОНТОЛОГА
К.Ю. Еськов

И если ты способен всё, что стало
Тебе привычным, выложить на стол,
Всё проиграть — и вновь начать сначала,
Не пожалев того, что приобрел...
Р. Киплинг (перевод С. Маршака)


Изучая биографии известных ученых, можно иной раз наткнуться на удивительные пересечения человеческих и научных судеб — пересечения, значение которых становится понятно лишь спустя многие годы. Палеонтологов Юрия Александровича Орлова и Владимира Прохоровича Амалицкого, на первый взгляд, ничто и не связывало: они никогда не встречались лично, не пересекались напрямую и их научные интересы. Тем не менее, Амалицкий определенно оказал влияние — и вероятно, немалое — на жизненный путь Орлова.
Юрий Александрович Орлов, академик и директор Палеонтологического института АН СССР, был выходцем из среды земской интеллигенции — той самой, чеховской. Отец его, в юности участвовавший в народовольческих кружках, был инженером лесной службы, позже служил по уездному ведомству, после революции учительствовал, преподавал физику. Мать была врачом, прекрасным диагностом внутренних болезней. После смерти жены отец с обоими сыновьями перебрался в маленький городок Вельск на границе Вологодской и Архангельской губерний, где и проработал всю оставшуюся жизнь.
По делам службы отцу приходилось много бывать в разъездах, сплавляться по северным рекам. Ю.А. Орлов так описывает этот период своей жизни:
Отец управлял лесным хозяйством на Севере, рубкой и сплавом леса в Архангельск, лесопильными заводами, продажей леса за границу, смолокурением, борьбой со страшными лесными пожарами… Когда мне исполнилось десять лет, отец стал брать меня и братишку в свои летние служебные поездки.
<…>
В одну из этих незабываемых поездок мы осмотрели известные раскопки профессора В.П. Амалицкого на Северной Двине, ознаменовавшие собою целую эпоху в изучении древних наземных животных; об этих раскопках в то время много писали и говорили. В высоком-высоком обрыве была сделана огромная выемка, на дне которой лежали громоздкие, неправильной формы глыбы песчаника: внутри них были скелеты древних ящеров.
Как раз перед этой поездкой отец купил мне книжку <английского палеонтолога — К.Е.> Гётчинсона «Вымершие чудовища». Теперь я и сам увидел, как их находят и добывают; немудрено, что раскопки произвели на меня неизгладимое впечатление, а этот день запомнился на всю жизнь.
Орлов Ю.А. В мире древних животных.


Запомним и мы этот эпизод и обратимся теперь к жизнеописанию самого профессора Амалицкого, оставшегося в истории отечественной и мировой науки фигурой яркой и даже романтической.
Владимир Прохорович Амалицкий родился 1 июня 1860 г. в имении Старики, недалеко от Житомира. Отец его Прохор Герасимович принадлежал к старинному шляхетскому роду, а мать Елизавета Васильевна происходила из обедневшей ветви княжеского рода Полубинских. По отцовской линии они были родственниками семьи Куторга, к которой принадлежали несколько выдающихся российских учёных, в том числе знаменитый естествоиспытатель, профессор Степан Семёнович Куторга (1805–1861) и историк античности, профессор Михаил Семёнович Куторга (1809–1886).
В 1879 г. В.П. Амалицкий окончил гимназию и поступил по естествоиспытательскому разряду на физико-математический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. В студенческие годы Амалицкий увлекся геологией; учителями его на этом поприще стали основатель научного почвоведения профессор Василий Васильевич Докучаев (1846–1903) и создатель геологических кабинета и музея Санкт-Петербургского университета профессор Александр Александрович Иностранцев (1843–1919). Имя последнего Амалицкий увековечит позднее в названии открытого им хищного ящера горгонопса Inostrancevia.
Окончив университет и защитив кандидатскую диссертацию «Химический анализ южнорусских гранитов» (1883), Амалицкий получил приглашение Докучаева в комплексную экспедицию по оценке земель Нижегородской губернии. По результатам работы в экспедиции Амалицкий защитил в 1887 г. магистерскую диссертацию «Отложения пермской системы Окско-Волжского бассейна», а в 1892 г. — докторскую по теме «Материалы к познанию фауны пермской системы России». С 1889 г. Владимир Прохорович, будучи приват-доцентом, читал курс лекций по палеонтологии в Санкт-Петербургском университете, а в 1890 г. получил назначение на должность профессора кафедры геологии Императорского Варшавского университета — блестящая научная и преподавательская карьера!
Именно в ходе экспедиционных работ в Нижегородской губернии Амалицкий впервые столкнулся со сложной геологической проблемой, что, в некотором смысле, предопределило главное направление всей его дальнейшей научной деятельности. Первым объектом его изучения в нижегородской экспедиции стали «пестрые рухляки» — красноватые песчаники и мергели, широко представленные в тех местах. Эти отложения оставались загадкой для геологов и считались немой толщей, не содержащей каких-либо животных или растительных остатков, которые могли бы рассказать о времени и условиях ее формирования. Амалицкому посчастливилось почти сразу обнаружить в тех отложениях раковины двустворчатых моллюсков антракозий, характерных для позднепермского времени. Проблема, однако, состояла в том, что найденные моллюски оказались совершенно непохожи на антракозий из пермских отложений Западной Европы.
Чтобы уточнить возраст своих сборов из Нижегородской, а также Вологодской и Олонецкой губерний, Амалицкий предпринял поездку в ведущие музеи Европы, где тщательно изучил палеонтологические коллекции. Удача пришла в Британском музее в Лондоне: пермские моллюски из северной России оказались очень похожи на тех, что незадолго до этого нашли английские геологи в Южной Африке, в пустыне Карру. Определенное сходство наблюдалось и с пермскими антракозиями из другой части Британской империи — из Индии. Схожей оказалась и сама структура вмещающих отложений.
Объясняя это сходство, Амалицкий выдвинул гипотезу, согласно которой в пермском периоде север Восточной Европы, Африка и Индия входили в состав единого континента с единой пресноводной фауной — континента, изолированного морем от Западной Европы, имевшей свою пресноводную фауну. Научное сообщество встретило революционную идею в штыки. Единодушный вердикт коллег гласил: «Столь радикальный пересмотр общепринятой палеогеографии палеозоя не может основываться на нескольких ракушках!» Амалицкий стал искать дополнительные аргументы в пользу своей гипотезы.
Он обратил внимание на то, что, помимо моллюсков антракозий, отложения в Карру содержат характерную для всего Южного полушария глоссоптериевую флору, а также позвоночных — амфибий и рептилий. Значит, для доказательства связи с Южной Африкой необходимо найти в России глоссоптериевую флору, а лучше соответствующих древних ящеров — против такого аргумента не поспоришь!
С 1895 года Амалицкий начал ежегодные экспедиционные работы на реках Северная Двина, Сухона и Вытегра, по берегам которых имеются обширные выходы «пестрых рухляков». Экспедиции снаряжались им за свой счет. Постоянным спутником Владимира Прохоровича стала его жена Анна Петровна Амалицкая (1868–1939).
Анна Петровна была дочерью генерала от кавалерии Курдюмова. Родилась в городе Павловске под Санкт-Петербургом, получила образование в рисовальной школе Императорского общества поощрения художеств, а затем поступила на отделение иностранной литературы Бестужевских курсов. Анна Петровна с первых дней включилась в работу Амалицкого: помогала в художественном оформлении и переводе на иностранные языки его статей и монографий, а затем стала его бессменным коллектором. Именно она после смерти Амалицкого сумеет организовать в одиночку, в сложнейших условиях послереволюционной разрухи эвакуацию с Северной Двины остававшихся там находок.
Работа была тяжелой. Сплавляясь на нанятой лодке с двумя гребцами по практически безлюдным северным рекам, Амалицкие исследовали десятки выходов пермских отложений. Сначала всё было впустую. Позднее Владимир Прохорович описал эти поисковые экспедиции:
…Так путешествовали мы с женой каждое лето с 1895 по 1898 г., привыкли к гнусу и мошкаре, приспособились при самых скудных питательных средствах и при громадном аппетите иметь обед и ужин (я умалчиваю об его достоинствах), выучились под проливным дождем раскладывать костер, а при сильной буре находить на реке такие «гавани», где наша лодка была в совершенной безопасности, и мы спали в ней так же спокойно, как у себя дома; наконец, мы узнали цену самого обыкновенного комфорта и перестали даже понимать, как можно быть неврастениками. Климат на севере, хотя и очень неприятный, но, вероятно, очень здоровый, ибо мы ни разу не испытали никакой простуды, хотя приходилось жить на реке, то есть в постоянной сырости и туманах…
Амалицкий В.П. Раскопки древних позвоночных животных на севере России.


Эти северные края называли тогда «великим геологическим безмолвием». Прежде здесь работали целых три крупнейших геолога: А.А. Кейзерлинг, Н.П. Барбот де Марни и Р. Мурчисон — тот самый, кто установил ранее саму пермскую систему. Все они пытались найти в здешних «немых» толщах хоть какие-нибудь ископаемые, но все великие предшественники Амалицкого потерпели неудачу. Он оказался то ли упорнее, то ли удачливее и в 1896 году, во второй своей экспедиции, нашел вполне приличного качества флору, в том числе окаменевшие древесные стволы, ископаемых рыб и несколько позвонков древних рептилий. В 1897 году, в третьей экспедиции, Амалицкий открыл на Северной Двине неподалеку от Котласа богатейшее местонахождение пермских рептилий Соколки.
Поймав старательский фарт в Соколках, ученый оказался перед нелегким выбором: то ли обстоятельно продолжать раскопки, то ли спешить в Петербург к началу VII сессии Международного геологического конгресса и доложить свои предварительные, но от этого не менее убедительные, результаты. Амалицкий выбрал последнее. Добраться до Петербурга оказалось не просто: лето выпало необычно жаркое и сухое, Северная Двина обмелела так, что пароходы перестали ходить, и обратное путешествие с собранной коллекцией превратилось в отдельное приключение.
Выступление Амалицкого на Международном конгрессе стало триумфальным. Участники конгресса ознакомились со сборами Амалицкого и согласились с его выводами. Исследователь южноафриканских пермских рептилий профессор Г. Сили внес коррективы в свой доклад на конгрессе, подтвердив наличие в сборах Амалицкого дицинодонтов и парейазавров — характерных представителей позднепермской фауны Южной Африки. Ведущие палеоботаники А. Сьюорд и М. Цейллер отметили несомненное сходство растений из России с позднепермской флорой материков Южного полушария. Гипотеза Амалицкого о материковых связях между Россией, Южной Африкой и Индией, населенных единой фауной и флорой, получила весомое подтверждение и признание: за вклад в палеонтологию он был тогда избран в Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе.
Тот триумф имел и важное практическое следствие: работы Владимира Прохоровича получили наконец финансовую поддержку. Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей и Министерство народного просвещения выделили по 500 рублей на следующую экспедицию, а после ее окончания покрыли перерасход в 490 рублей. Не имея этих средств, начать масштабные и технически очень сложные раскопки в Соколках было бы просто невозможно. В июне 1899 года Амалицкий арендовал участок земли, нанял местных крестьян и приступил к работам, которые продолжались до 1914 года с перерывами в 1905–1908 годах.
Результаты раскопок оказались поразительными. В декабре 1901 года Владимир Прохорович выступил в Петербурге с докладом, в котором, в частности, сообщил:
За три года раскопок добыто до 4000 пудов конкреций, которые кроме отдельных костей могут доставить до 40 цельных скелетов... В устроенной на средства, отпущенные С.-Петербургскому обществу естествоиспы­тателей, палеонтологической лаборатории отпрепарированы в настоящее время 8 скелетов больших пресмыкающихся.
Амалицкий В.П. О новых ящерах, найденных в пермских отложениях, развитых по Сев. Двине.


Для транспортировки той коллекции понадобились тогда 2 железнодорожный вагона; добытыми же за все годы конкрециями, как подсчитано, можно было бы заполнить целый железнодорожный состав! Столь масштабных раскопок позвоночных на территории России (и СССР) не было ни до, ни после.
Мало того: открытие Амалицкого послужило толчком для дальнейшего (и в высшей степени успешного) изучения в России пермских рептилий (в особенности — зверозубых). Было открыто множество новых местонахождений и описано множество новых форм, сильно изменивших представления об эволюции рептилий и о происхождении млекопитающих. На их изучении сделали себе имя многие исследователи, заслуженно числящиеся ныне классиками палеонтологии (И.А. Ефремов, П.К. Чудинов, Л.П. Татаринов и др.); любопытно, что последняя монография Ю.А. Орлова (1958) была посвящена именно сравнительной анатомии хищных зверообразных рептилий дейноцефалов, в раскопках которых он участвовал в 30-е годы. И если пытаться определить, в чем состоит главный вклад российской палеонтологии в мировую (в чем, если так можно выразиться, состоит наше место в этом «международном разделении труда»), то пермские рептилии приходят на ум одними из первых.
Отпрепарированные и смонтированные Амалицким скелеты палеозойских рептилий — что представляло собой отдельную, труднейшую, задачу — были переданы Геологическому музею Академии наук (соглашение, по которому Академия наук принимала коллекцию у Амалицкого и перевозила ее из Варшавы в Петербург, было заключено в 1908 году, но сама перевозка затянулась на несколько лет) и составили там так называемую «Северодвинскую галерею». Для работы с этой уникальной, не имевшей себе в мире равных, коллекцией, в Музее был создан Остеологический отдел — который в дальнейшем, в результате разнообразных преобразований, развился в отдельный Палеозоологический (позже — Палеонтологический) институт АН СССР. Так что в некотором смысле у истоков ПИНа стоит всё тот же Амалицкий.
Завершая рассказ о вкладе Владимира Прохоровича в отечественную и мировую науку, следует упомянуть вот еще о чем. Обратившись к современным сочинениям по палеонтологии, вы обнаружите, что никакого «материка, объединяющего Россию, Африку и Индию» на нынешних палеогеографических картах — нет; что открытые Амалицким пермские голосеменные представляют собой совершенно отдельную группу, татариновых, имеющих лишь поверхностное сходство с южнополушарными глоссоптерисовыми; что современная классификация ископаемых моллюсков оперирует совершенно иным набором признаков, и восточноевропейские антракозии, опять таки, лишь сходны (но не родственны) с Африканскими и Индийскими... Так что же, выходит, будто все теоретические основания, которыми Амалицкий руководствовался в своих, в высшей степени успешных, поисках оказались неверны?! Да, это действительно так.
История эта представляет немалый интерес именно с точки зрения истории науки: как можно иной раз достичь вполне содержательного результата, базируясь на совершенно ошибочных гипотезах (ошибался в данном случае не лично Владимир Прохорович, а, как мы помним из эпизода с Международным конгрессом, все тогдашнее научное сообщество — но в обсуждаемом нами аспекте это совершенно несущественно). Как бы то ни было, теоретические построения Амалицкого представляют ныне сугубо исторический интерес, тогда как уникальная «Севродвинская галерея» из скелетов парейазавров и иностранцевий по сию пору украшает собой залы Палеонтологического музея Академии наук. Вот поэтому-то палеонтологи и не устают повторять: «Теории преходящи — коллекции вечны!»

...А теперь вернемся к главному герою нашего повествования, Юрию Александровичу Орлову, на которого, как мы помним, раскопки Амалицкого произвели в детстве «неизгладимое впечатление». Однако впечатление — впечатлением, а начало собственной научной карьеры Юрия Александровича никакой палеонтологии вообще, как кажется, не предвещало: ученик и ассистент великого нашего гистолога А.А.Заварзина, в 1916-ом следует за ним из Петербургского университета в Пермский, потом, в 1924-ом, возвращается с ним же обратно в Ленинград... Вспоминает И.А. Ефремов:
Свой научный путь Ю.А. Орлов начинал не как палеонтолог (...) Его исследования по гистологии нервной системы сразу привлекли к себе внимание, сделались известными у нас и за рубежом. Перед молодым ученым открывался прямой и спокойный путь дальнейшего развития начатых исследований и постепенного восхождения по академической лестнице.
Ефремов И.А. Отзыв о научной деятельности Юрия Александровича Орлова.


А вот как видел ситуацию сам Юрий Александрович:
Жизнь сложилась так, что я занялся палеонтологией лишь после того, как, получив в основном зоологическое образование, пробыл в высшей школе десять лет преподавателем гистологии и эмбриологии, написал ряд работ по строению нервной системы беспозвоночных и получил несколько предложений на профессуру в медицинские институты. Вот как все это вышло.
Ранней весной 1925 г. в Ленинграде я разговорился с профессором П. И. Преображенским…, известным геологом, о своей «первой любви» — палеонтологии, о раскопках и полевой работе. Меня тянуло из мрачного здания анатомического института с его банками, склянками и формалиновыми препаратами на природу; влекло к изучению истории Жизни по тем документам прошлого , поразительным по своей наглядности, которые встречаются в земле в виде окаменелых раковин и костей. По ним я давненько скучал. Но... как решиться? Ведь то были все же лишь детские забавы.
Бросить интереснейшую научную работу у своего любимого учителя — крупного советского биолога; вернуться к тому, что любил когда-то, давным-давно; отказаться от очень интересной научной дороги дороги, по которой шел успешно уже десять лет; поставить на карту все, даже материальное положение семьи? Ведь мало ли кто и что любил смолоду! Работать же всерьез в двух разных науках в наше время непосильно.
Орлов Ю.А. В мире древних животных.


Мучительно было раздумье...
Дальше была первая его экспедиция на Ишим, открытие там третичной фауны млекопитающих, знакомство, в ходе обработки тех материалов, с ведущим отечественным палеотериологом и будущим основателем Палеозоологического института профессором А.А. Борисяком — словом, жизнь вошла в новую, «палеонтологическую» колею. Однако в момент тех раздумий, той «альтернативной развилки», когда каждый мелкий камешек может перетянуть драматически колеблющиеся чашки весов — не сыграли и вправду свою, пусть и небольшую, роль те детские воспоминания: высоченный береговой обрыв Северной Двины, раскоп и пронумерованные белой краской конкреции с костями вымерших ящеров? Тем более, когда он увидал в залах Геологического музея смонтированные скелеты скутозавров и иностранцевий, в которые обратились те «громоздкие, неправильной формы глыбы песчаника»; ведь, будучи к тому времени вполне сформировавшимся исследователем, он мог уже в полной мере оценить значение «Северодвинской галереи» для мировой науки!

Академик Юрий Александрович Орлов. К 120-летию со дня рождения. Сборник статей. // Москва, ПИН РАН, 2018, С. 101-110.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 77 comments